Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

dwennimmen

Клин клином вышибают

Я предполагаю, что эту новость уже перевели на русский, но тем не менее. Интересное исследование по поводу аллергий.

Давно известно, что аллергий в наше время - куда больше, чем было, допустим, 100, или даже 50 лет назад. Причём дело тут не в диагнозе (то есть это не потому, что в наши дни аллергии легче опознать), и НЕ в том что люди в целом стали менее здоровыми (аллергиков стало больше даже среди идеально здоровых людей, вроде каких-нибудь там элитных военных новобранцев 18ти лет, прошедших девять медосмотров). Их именно что стало объективно больше. Если сравнивать старые образцы крови с новыми, то гораздо больше людей в наши дни имеют в их крови всякие нелепые антитела против невредных веществ: то есть антитела, которые вредят, а не помогают.

Есть несколько разных теорий на тему того, почему это так. Основных теорий четыре.

Одна утверждает, что мы живём в более загрязнённой среде. Тяжёлые металлы, химия, то да сё. В эти теорию, однако, мало кто верит нынче, поскольку в прошлом загрязнение было выше, а не ниже. В это трудно поверить, но когда люди топили печки углём, то они не только постоянно дышали всякой дрянью, но и получали изрядную дозу радиации (!). В это трудно так сходу поверить, но это так.

Другая теория - что из-за того что мы стали чаще принимать антибиотики, а также из-за того что мы теперь едим больше "странной" еды у нас в кишечнике поселились немного неправильные бактерии; не те, на которые наши кишечники на самом деле рассчитаны. И поэтому происходит общий дисбаланс всех систем. Это интересная теория, и я про неё когда-нибудь напишу подробнее. Её активно разрабатывают.

Третья теория звучит дико, но в её пользу есть интересные доводы, и, похоже, в неё есть, как ни странно, смысл. Суть в том, что раньше у нас всегда было полно кишечных паразитов (глистов разных). И иммунная система с ними боролась. А теперь паразитов нет (мы их выводим). И, грубо говоря, иммунной системе (вернее одной её части) нечего делать, не с чем бороться. Нет достойного противника. И "от безделия" она становится черезчур активной и нападает на что не надо (или на безвредные вещества в пище, или даже на белки самого организма, вызывая аутоиммунные заболевания, число которых тоже неуклонно растёт).

Но это всё грустные теории, поскольку все эти недостатки не так-то легко исправить. Четвёртая теория в этом смысле более оптимистична. Она утверждает, что мы, помимо прочего, едим слишком "хорошую" пищу, и кормим наших детей слишком хорошей пищей, слишком чистой. (В этом она похожа на теории 2 и 3). Но штука в том, что в детстве иммунная система "отстраивает" свою активность; пытается примериться, кто друг, а кто враг. И если мы кормим детей только рисиком и варёной курочкой, то во взрослом возрасте у них больше аллергий, поскольку иммунная система стремается любого незнакомого вещества.

Итак, в чём новость-то? Учёные отобрали целую толпу младенцев с признаками предрасположенности к разным аллергиям. И потом разделили младенцев на 2 группы, случайным образом, как обычно. Половине с самого нежного возраста стали давать в пищу немного арахиса. Другой половине - арахиса не давали. И вот через пять лет проверили, у кого есть аллергия на арахис, а у кого нет. Выяснилось, что из "арахисофобов поневоле" 14% стали аллергиками. Из тех же, кому в течение пяти лет понемногу давали арахис, только 2% в итоге аллергически реагировали на него. В семь раз меньше! И это несмотря на то, что младенцев отбирали специально, среди тех, кто и так уже был в группе риска. То есть кормление потенциально "опасной" едой в детстве не просто уменьшило вероятность аллергии, а излечило изрядную долю этих детей от аллергии! Цифры такие: среди первоначальных младенцев 15% реагировали на арахис, но если их приучали к арахису 5 лет, то доля падала до 2%. Если же не приучали, то доля оставалась примерно на том же уровне (14%).

Вот ссылка:
http://www.latimes.com/science/sciencenow/la-sci-sn-peanut-allergy-leap-study-20150223-story.html

Мораль: кормите детей разнообразной снедью, это полезно. Кормить же отборной едой - вредно.
dwennimmen

Ранняя слепота защищает от шизофрении

Возможно вы уже слышали эту странную новость: вдруг выяснилось что во всём мире не известно ни одного случая чтобы у человека рождённого слепым развилась шизофрения.

Когда я впервые прочитал об этом, то подумал, что скорее всего новость ложная. Во-первых потому что как это вдруг может "выясниться": казалось бы, такой факт, если он верен, должен быть известен врачам - психиатрам, допустим, а также статистикам. Кроме того сама формулировка "ни одного случая во всём мире" не внушает доверия. Ну и наконец, люди рождаются слепыми редко, и шизофрения всё же случается не у каждого. Может быть просто вероятность события настолько мала, что вот и не известно ни одного случая.

Но похоже это всё-таки правда!

Вот статья (в открытом доступе):
http://journal.frontiersin.org/Journal/10.3389/fpsyg.2012.00624/full

Давайте для начала прикинем вероятности. Шизофрения случается примерно у пол-процента населения. Т.е. если вы случайно выберете человека, наугад, вероятность того что у него есть (или была) шизофрения, равна примерно 5е-3. Среди всех детей, в развитых странах, слепы примерно 0.03% (ссылка), то есть 3е-4. Детьми обычно считают всех до 20 лет, но "рождённый слепым" можно считать только того кто потерял зрение примерно до года, может двух (после этого мозг развивается по "зрячему сценарию"). Значит "рождённых слепыми" примерно в 20 раз меньше. Получается что если бы у 0.5% из них в итоге развилась бы шизофрения, то где-то 5е-3*3е-4/15 = 15e-7/15 = 1e-7 людей в мире были слепыми от рождения шизофрениками. Население Штатов = 316 миллионов, или 3e8; аселение мира - 7e9. Это значит что в Штатах должно бы по идее жить 30 таких людей, а во всём мире - 700. А их нет ни одного. И никогда не было (не описано ни одного случая в медицинской литературе).

Причём как выяснилось, известно это довольно давно, с 1950х. Просто это достаточно специальный факт, и до недавнего зрения он не попадал в поле зрения широкой общественности.

Далее, как выяснилось, хотя истинные причины этого странного факта неизвестны, в этой истории есть определённая закономерность. Дело в том, что если сесть и аккуратно выписать те характеристики что улучшаются у рано ослепших людей, то они почти полностью соответствуют списку характеристик, что страдают у шизофреников. Например у рано ослепших лучше память, и кратковременная и долговременные; они лучше различают звуки, лучше сосредотачиваются, сильнее полагаются на информацию о положении своего тела в пространстве... И как раз во всём этом шизофреники очень слабы. И наоборот, при шизофрении речь становится более абстрактной и экстравагантной, а у рано ослепших речь, в среднем, более конкретная, и менее "творческая". Вот полный список качеств. То есть отчего так - неясно, но видимо так получается что ранняя слепота тренирует в мозге именно те характеристики, которые защищают человека от шизофрении.

Причём только от шизофрении. От аутизма не защищает, и от депрессии, и от тревожных атак. Только от шизофрении.

Потрясюще интересно!
dwennimmen

Вирус эболы - самый большой риск для оставшихся в природе горилл и шимпанзе

Ещё в самом начале нынешней эпидемии эболы приматологи принялись горевать, заранее. Потому что известно что смертность от эболы среди людей - примерно 50% (при медицинском уходе). Среди шимпанзе - примерно 80%. Среди горилл - 95%. То есть эбола намного более смертельна, в разы более смертельна для крупных обезьян чем для людей.

А если учесть что горилл и диких шимпанзе осталось мало, и что живут они довольно скученно в небольших сохранившихся фрагментах леса, картина и вовсе становится печальной.

И вот новые данные: с 1990 года вирус эболы сократил популяции шимпанзе и горилл на одну треть. Даже браконьеры убили меньше. На сегдоняшний день вирус эболы - наибольший риск для выживания этих видов в дикой природе.
http://www.mirror.co.uk/news/technology-science/science/ebola-killed-third-worlds-gorillas-5008128#rlabs=1

Есть надежды на вакцинацию, которая в принципе возможна, но пока что не до конца разработана.
dwennimmen

Чем Провиденс не москва: 68. Контрастные температуры.

 

68. В Провиденсе народ любит ледяное и раскалённое, а в Москве как-то всё обычно средненькое; нормальное такое.

Американцы очень любят добавлять в напитки лёд. И не в коньяк какой-нибудь, а вот например в кока-колу (которую они тут называют не "кола", а "coke", то бишь тем же словом, что и кокаин). Они колу пьют только исключительно со льдом. То есть им важно чтобы кола была холодная, желательно – ледяная, и ради этого они даже готовы терпеть тот факт, что она разбавляется водой вдвое. А когда они колу выпьют, они радостно грызут лёд, и весь череп у них от этого резонирует и трещит. Сок тоже пьют со льдом.

Кофе же, напротив, наливают такой раскалённый, что жить невозможно, и приходится ждать, пока он остынет.

Та же ерунда с кондиционерами. Летом на улице жарко, а в автобусе – мороз. На улице народ в шортах плавится, в автобусе тётечки на работу едут с утра, укутанные в одеяла. Потому что кондиционер. То же самое в аптеке: зайдёшь с жары купить, бывало, лекарство от запора, допустим, или наоборот: и через пять минут уже зуб на зуб не попадает, потому что холод жуткий. И приходится ещё заодно от насморка лекарство покупать. А потом опять выйдешь на улицу, и кажется, что не идёшь, а плывёшь в каком-то расплавленном рагу. Сплошное разорение, это во-первых, и простыть очень легко, это во-вторых. Но Провиденсцам всё нипочём. Любят они контрастные температуры.

Зимой зато эта привычка всё кондиционировать провиденсцев подводит. Вернее не столько даже это, а скорее в целом ихний здешний расчёт на то, что всегда можно перепрыгнуть из кондиционированной (либо натопленной) машины в кондиционированное (либо натопленное) помещение, не взаимодействуя с природой. Из-за этого провиденсцы плохо понимают, в какую погоду как надо одеваться, и могут выйти при нуле градусов в шлёпанцах на босу ногу, а в мороз – в пижамке какой-нибудь, маечке и шарфе. Как будто бы шарф их спасёт! Вот недавно был мороз по всей стране, так в Висконсине правительство штата официально запретило людям выходить из дома. У них было жалкие -24 С, но проблема в том, что народ не знает, как с морозом обращаться. Прыгают по сугробам в куцавеечках своих, пальтишках драненьких, и, глядишь, сразу обморожения, уши отваливаются, больницы переполнены.

А всё кто виноват? Машины! Вы, дорогие читатели, должно быть, давно уже заметили, насколько каждая вторая особенность Провиденса в частности, и Америки в целом, завязана на машины. Вот так и тут. Половина всей американской специфики – от машин.
gye nyame

Эвтаназия

Тут в связи со смертью доктора Кеворкяна все вдруг вспомнили и заговорили об эвтаназии. Вот пример заметки, что мне очень нравится, и с которой я весьма согласен (очень рекомендую к прочтению, если вы ещё не):
http://anchoret.livejournal.com/224683.html

А вот ещё за компанию две заметки, с которыми не согласен почти совсем:
http://buyaner.livejournal.com/131490.html
http://sergeyhudiev.livejournal.com/853680.html

Я добавлю от себя (хотя в чём-то, вероятно, повторюсь).

Во-первых, в любых разговорах об эвтаназии нужно всегда помнить, что это, по всем разумным замыслам, исключение, а не правило, причём очень сильное исключение. Т.е. если кто-то пишет типа об эвтаназии и при этом сводит разговор на "убийство беспомощных старушек" или "инвалидов" или ещё что-нибудь такое - всё, дальше можно не читать. Или это троллинг, или эмоция, не разбавленная знаниями, или просто человек не особо в курсе темы.

Для того, чтобы в отношении какого-то пациента вообще можно было говорить об эвтаназии, нужно, чтобы ему или ей довольно крупно не повезло. Человек должен быть одновременно ещё весьма в сознании, чтобы иметь возможность сделать выбор, со всеми необходимыми формальностями (по крайней мере теми, что требуются при составлении living will, то есть что-то вроде "здравом уме и твёрдой памяти"), при этом уже быть весьма плох и безнадёжен, и одновременно - иметь прогноз относительно долгой жизни в таком состоянии. То есть это довольно взаимоисключающий набор условий, и выпадает он, к счастью, довольно редко, потому что для этого нужен некий дисбаланс в состоянии организма. Это может быть какой-то вариант рака или обширной ишемии внутренних органов, или ещё что-нибудь, что сохраняет человека в сознании, причиняет безумные боли, не поддаётся обезбаливанию, но не убивает сразу. Или это могут быть последние стадии нейрогенеративных заболеваний, когда человек, находясь в сознании, мучительно задыхается месяцами подряд. Это случается не так часто, но всё-таки случается.

В большинстве случаев, когда смерть становится желанной, человек бывает уже достаточно плох, чтобы годились стандартные решения типа "не выводить из клинической смерти" и "не подключать к аппарату искуственного дыхания". Врачу тут важно поймать момент и успеть поговорить с пациентом, а пациенту - составить этот самый living will, то есть ещё будучи адекватным заранее высказать эти пожелания. Потому что семья и близкие - даже если им по закону будет предоставлена возможность "решить за вас" (что бывает достаточно проблематично), возможно, не смогут принять "вашего" решения. Одно дело сказать "я безнадёжен, и я это знаю, и, пожалуйста, когда я буду умирать - дайте мне умереть". А другое дело - сказать то же самое о близком человеке. К сожалению, бывают такие ситуации, когда и этот порог оказывается преодолён, и ситуация становится настолько ужасной и откровенной, что близкие люди принимают вашу боль и понимают, принимают ваше желание смерти. Но если есть возможность до этого не доводить - то лучше ведь не доводить, правда?

Т.е., резюмируя, в большинстве случаев эвтаназия не нужна. Потерпите 2 недели на барбитуратах и опиатах - и не переходите на искусственное дыхание - и всё будет кончено. Это само по себе несколько нелепо - тратить деньги на сильнодействующие наркотики, когда всё по сути дело уже предрешено, но так намного проще - всем проще - и врачам, и родственникам, так что на эти ситуации никто не покушается, и покушаться не будет. Если паллиативная медицина работает - то и слава Богу. Проблема в том, что в некоторых случаях она, к сожалению, не работает.

Во-вторых, важно понимать, что в тех редких (относительно) сутациях, когда эвтаназия становится потенциальным вариантом развития событий, чаще всего речь идёт об assisted suicide. Докторов судят не за то, что они кого-то убили, а за то, что они "преступно не оказали помощь" или "помогли раздобыть яд", или ещё что-нибудь в таком духе. То есть тут вопрос не об убийстве "беспомощных бабушек", а то том, что человека, который уже скорее мёртв чем жив, должны, якобы, вытаскивать опять и опять в этот пограничный мрак. И только совсем уж редко попадаются ситуации вроде той, за которую доктор Кеворкян сел в тюрьму - когда человек по объективным причинам не может сделать инъекцию себе сам (поскольку парализован). С точки зрения законодательства это меняет дело, хотя по сути, если вдуматься, не особенно-то. Но это важно иметь в виду. То есть, ещё раз: 99% случаев последних стадий смертельных заболеваний не ставят вопроса об эвтаназии. Из оставшегося 1%, очередные 99% - это кандидаты на самоубийство. И только исключительные 1% из 1% - это вопрос о потенциальной остановке жизни третьим лицом. Цифры тут условны, но идея - такова.

В-третьих, поскольку эвтаназия - это по сути, а чаще всего и форме - самоубийство, «примерять на себя» эту концепцию нужно не снаружи, а изнутри. Речь не идёт о том, убивать ли своих престарелых родственников; заботиться ли о них; тратить ли на них деньги, и так далее. Речь идёт о том, что вы (лично Вы) будете чувствовать и желать, если, не дай Бог, вы окажитесь 1) прикованы к постели 2) с нестерпимыми болями, 3) с «ожидаемой датой смерти» через пол-года, 4) с твёрдым пониманием, что все эти пол-года вы не сможете находиться в сознании, и поэтому будете «жить» на постоянном коктейле из вырубающих сознание наркотиков-лекарств, 5) что, однако, не избавит вас от боли до конца, и 7) всё это время ваши близкие будут платить за вас 5000 долларов в день за койкоместо в госпитале + лекарства, потому что вам не повезло исчерпать ту жалкую страховку, что работодатель сделал вам при жизни. Перед тем как рассуждать об эвтаназии, нужно мысленно попытаться примерить сходную ситуацию на себя. Изнутри. Не снаружи.

Споры об эвтаназии - это не споры о том, должны ли мы с вами быть добрыми к нашим больным родственникам, должны ли мы жертвовать своим комфортом, временем и профессиональными интересами. А о том, будет ли у нас выбор, когда наши семьи попытаются пожертвовать всем, что у них есть, ради нас - на три недели продлив при этом наши мучения. Экономический вопрос тут на вид совершенно второстепенен, – жизнь бесценна, верно? – но сдаётся мне я охотнее выбрал бы мучительную смерть, чем такую, что полностью разорит моих детей и ввергнет их в огромные долги. Потому что если я, умирая, не смогу хотя бы надеяться на то, что они будут счастливы после меня, это лишит меня последней радости в смерти. Это всего лишь один из аспектов, но на мой взгляд – вгляд человека, пытающегося растить детей и копить на их образование – аспект немаловажный. Чем больше «приносишь в жертву» ради этих мелких созданий, чем больше пытаешься сверять свою жизнь с их жизнями, переезжая в другой город чтобы быть поближе к хорошим школам; выбирая более скучную работу, чтобы скопить для них чуть больше денег; отказываясь от чего-то, чтобы вывести их в люди – тем страшнее становится, что, помимо своей воли, сам же можешь и разрушить это всё, с таким трудом создаваемое. Это даже не самоотверженность, это скорее вид эгоизма, но это не меняет сути. Смерть может в некоторых случаях не только не увенчать нашу жизнь, а и полностью обесценить её. И не дай Бог чтобы это случилось.

В-четвёртых, конечно, все мы озабочены риском злоупотреблений. Но тут нелишне обратиться в нынешней практике living will, «завещания о жизни», о котором я уже упоминал. В этой области всё весьма зарегулировано, причём не только на уровне законов и правил, а и на уровне практики. И это ещё один способ подумать об эвтаназии – с точки зрения врачей. Периодически врачи попадают в такие примерно ситуации: безнадёжный больной не успевает или не догадывается составить living will, быстро впадает в кому, родственники не могут или не успевают высказаться по этому поводу, больного переводят на искуственное дыхание, после чего в организме происходит что-нибудь необратимое, что лишает всякой надежды на ремиссию, но человек не умирает. И вот мы имеем на руках тело, подключённое к аппарату, которое может в таком состоянии протянуть месяцы, если не годы, но при этом, допустим, мозг уже наполовину мёртв (если мозг умер до конца – это это повод констатировать смерть, но вот если не до конца – то готовых решений нет). Что делать? Проблема в том, что никто не хочет, а иногда и не может ничего изменить. Родственники не хотят брать на себя ответственность, врачи иногда законодательно не могут, а иногда и не хотят брать на себя ответственность, потому что одно дело не интубировать, а другое дело – вытащить трубку. Это и в моральном, и в законодательном плане – страшная «серая зона», где ничего не понятно, и если удастся хотя бы законодательно сделать это хоть немного чище и яснее – это уже будет огромный прогресс. Мучения выбора никуда не денутся, но по крайней мере варианты развития событий станут более ясны, потому что сейчас это просто ужас. Если хотите жуткого чтения на эту тему, почитайте хотя бы вот об этом самом знаменитом случае, и обратите внимание, насколько адвокаты и общественность усложнили, а не упростили дело:
http://en.wikipedia.org/wiki/Terri_Schiavo_case
(русский вариант намного короче, но, в принципе, тоже даёт некое представление о процессе)

Наконец, в-пятых, я боюсь, прогноз у человечества в целом, на эту тему неутешительный. Наша медицина с каждым днём всё лучше, и это прекрасно. Но есть одно неожиданное осложнение: граница между смертью и жизнью всё более размывается, и всё чаще речь идёт не только и не столько о продолжительности жизни, сколько о её качестве. 100 лет назад в больницах человеческие жизни обрывались, и врачи делали всё возможное, чтобы спасти своих пациентов. В подавляющем большинстве случаев человек или умирал, или выздоравливал – и всё было более-менее понятно. Теперь же такая ясная чёрно-белая картина сохранилась только для части пациентов, причём для меньшей части – травмы, аварии, ранения, острые случаи, сердечные приступы. Большинство пациентов в наши дни – это пациенты по крайней мере в каком-то смысле обречённые. Это или онкология, или дегенеративные заболевания, или старики в вегетативном состоянии – самые разные случаи, объединённые только тем признаком, что вопрос КАК жить становится для этих людей и их близких по крайней мере так же важен, как вопрос СКОЛЬКО.

В некоторых аспектах ситуация улучшилась за последние годы – насколько она могла вообще улучшиться. Врачи перестали скрывать от больных диагноз – если лет 50 назад было нормально не говорить умирающему больному, что он умирает, теперь, к счастью, такие случаи единичны. Все понимают, что сказать, сколько мне осталось, и чего именно осталось, - часто самое важное, что вообще может сделать врач. Это исключительно ценное изменение, но, пожалуй, им дело во многом и ограничивается. А между тем, чем дальше, тем будет становиться хуже. Большинство из нас будут жить долго и счастливо, и с каждым годом – в среднем – всё дольше и всё счастливее, но платой за это станет «размытие» момента смерти. Если заморозить нынешнее отношение к смерти, но дать медицине дальше развиваться, то нам будет становиться всё труднее «уйти» мирно и спокойно. Нам будет всё сложнее умереть, по крайней мере в развитых странах. Мы больше не умираем, когда отказывают 5 или 10 процентов нашего организма, и это прекрасно. Но что случится, когда мы научимся поддерживать жизнь тела, распавшегося на 60%? И хотим ли мы сами продолжать «жить» в таком состоянии, хотим ли мы провести так последние месяцы, годы, или десятилетия своей жизни?

Этот последний пункт не относится к эвтаназии напрямую, но косвенно – очень даже относится. Само понятие смерти будет, неизбежно окажется в ближайшие годы постепенно пересмотрено. И я бы скорее предпочёл, чтобы добрые и понимающие люди участвовали в процессе этого пересмотра, а не самоустранялись из разговора, на корню отказываясь признавать очевидное.
dwennimmen

Добро, зло и цивилизация

В продложение прежде начатых размышлений.

Переезд из России в Америку, в этом смысле, наверное, походит чем-то на переход из 16го века в 21й. Не то чтобы люди стали чем-то принципиально лучше за это время, но по крайней мере, по сравнению с недавним ещё прошлым, не каждый второй ребёнок умирает во младенчестве, и не так часто проезжающий мимо опричник бьёт тебя плёткой по глазам.

Это тема сама по себе очень интересна. Лет несколько так сотен тому назад человек жил, грубо говоря, среди непрерывной грозы и землетрясения. Рождал 15 детей, выживали трое; шёл один князь на другого – сжигали целый город. А через три года – теперь уже тот князь идёт на первого... И как-то было понятно, что человек – былинка, а кругом – океан, и псалмические настроения – это единственно последовательное отношения к реальности. Сегодня есть, а завтра нет, и следа не найти, где был, – со всей очевидностью и ежедневной наглядностью. Ныне же, нет этого ощущения вовлечённости в стихию: напротив, наше окружение стало настолько комфортным и упорядоченным, – что среди этого порядка зло становится, будто бы, тоже всё более густым и рафинированным. Мир из бушующего штормового моря всё более превращается в офорт, линогравюру: вот белое, а вот чёрное. Вот размеренная жизнь, в которой всё продумано, всё просчитано; в которой вперёд тебя ведут дружба, харизма и лидершип; в которой ты ставишь цели – и достигаешь их, в которой ты «имеешь право на отпуск», и на лечение, и на проценты по сбережениям из банка. А потом вдруг в эту аккуратную, понятную жизнь вторгается необъяснимое. Это даже не обязательно должна быть мировая война. Просто вдруг – начинает болеть левый глаз. Или на улице дядька отнимает все деньги. Или мужик заходит в вагон, и вдруг взывается осколками шурупов. И сразу пропадает всякая опора. Почему я? Почему это случилось со мной? Почему именно со мной? Я же имею право на жизнь! Я же имею право быть счастливым! Я – имею – право! В этом «состоянии офорта» кардинально меняется наше отношение ко злу.

Во-первых, мы начинаем путать моральное зло со стихийным. Нам сейчас, со всеми этими антибиотиками, дамбами, вертолётами и сейсмографами, стало очень сложно умереть «по прихоти стихии». Где ещё найдёшь её – эту стихию. Иногда случается, конечно, ужасное наводнение – и в нём гибнет дюжина человек, что само по себе, конечно, очень грустно, но от рук преступников гибнет в десять раз больше, в пьяной драке – в сто раз; по вине неразумных водителей – в тысячу... Нам теперь гораздо легче быть убитыми, так или иначе, другим человеком, чем вдруг умереть по необъяснимому велению Небес. Но никогда ещё не предъявлялось таких массовых, устало-привычных претензий к Богу. Мы обвиняем Бога, когда виноват человек (почему я? За что именно я?). И мы с такой же лёгкостью обвиняем человека, когда в кои-то веки виновата стихия (мол, это хирург-убийца не поставил вовремя диагноз). Наверное, это как-то связано. Мы разучились воспринимать зло как непрерывную, самостоятельную реалию нашей жизни, с которой нужно бороться, выживая сквозь неё. Мы привычно находим виноватого. Немудрено, если даже за погоду теперь есть кого винить – Лужкова, разгоняющего тучи, или китайцев, выбрасывающих углекислый газ. Мы разучились слагать псалмы. Морального зла вокруг становится с каждым десятилетием всё больше, но мы всё больше начинаем воспринимать его как стихийное.

И, с другой стороны, у стихийного, абсурдного, необъяснимого зла пропала его антитеза – необъяснимое добро. Раньше, бывало, пройдёт холера – все умерли, а я жив! И жалко, что все умерли, и удивительно, что сам-то жив. Даже не то, кажется, странно было, что люди умирают, как более то, что выжить вообще возможно, что человек вырыл среди поля землянку, построил над ней хибарку, нашёл хвороста – и перезимовал, несмотря на мороз. Как это, откуда это взялось? Откуда эта сила в человеке, что животные и растения ему повинуются, и что он – более того – может остановиться и задуматься об этом? Силы были ничтожны, но насколько же удивительно они смотрелись, что псалмопевец мог искренно полагать человека лишнь немногим меньшим ангелов небесных. Абсурд смерти уравновешивался радостным абсурдом жизни, вновь и вновь расцветающей вопреки всему.

Но чем более могущественными мы становились как человечество, и чем прекраснее делалась жизнь вокруг нас – тем сильнее мы привыкали к ней. И тем бессильнее оказывался каждый из нас наедине с чёрными точками зла – такими густыми, непроглядно чёрными на фоне этой управляемой предсказуемой жизни. Долго же нужно было строить цивилизацию, чтобы матери стали бороться против лекарств, спасающих жизни их детям! В мире, каким его знали наши деды, если бы вдруг был найден способ, чтобы умирали не половина детей, а четверть, – это было бы настоящим чудом. В нашем же, рафинированном, размеренном мире, как только речь заходит о вероятностях осложнений (одна десятитысячная, одна стотысячная) – мы пугаемся, и кричим, и решаем бороться против. Потому что в этой вероятности осложнений после прививки – сидит смерть, маленькая, ничтожно маловероятная, но зато настолько очерченная, чёткая и ясная на пронзительном белом фоне больничных халатов, что наши нервы не выдерживают, и мы отрекаемся даже от рациональности – этой низшей из всех добродетелей.

Куда уж тут до благодарности Богу! За что благодарить Бога, если я – self-made man: я сам выбрал себе образование, отучился, нашёл работу, заработал денег, прошёл конкурс, переехал – это я, я сам себя двигаю вперёд! Я – хозяин собственной жизни! Если уж кто-то и виноват в том, что вокруг всё хорошо – то, это, конечно же, я. Плачу налоги, не ем мяса, борюсь за права женщин и детей. А вот если вдруг у меня ребёнок заболел – то вот в этом, в плохом, виноват Бог! Эту негаданную напасть мне – хорошему мне – послал злой, вредный, жестокий Бог! За что он меня так не любит?

Возвращаясь к сравнению с хирургом-убийцей. Мы разучились быть благодарны. Мы разучились мыслить за пределами своей шкурки. Акушер спасает жизни многим сотням младенцев, но если вдруг не дай Бог именно у нас что-то пойдёт не так, то мы немедленно возопим, и если в Штатах – пойдём судиться, а если в России – как минимум напишем про него кучу мрачных гадостей в какой-нибудь форум. Мы зациклены на самих себе. И так же мы относимся к Богу. Это ничего, что море шумит, и над ним птицы летают. У меня болит печень – и это значит, что Бог – зол.

Этот контраст между прошлым и будущим, между стихией и упорядоченностью, как будто оживает при переезде из России в Америку (по крайней мере, как поправляют меня, в академическую среду Новой Англии). Не в чистом виде, конечно, и вовсе не так наглядно, как при сравнении библейских псалмов с писаниями ребят из PETA, но есть и такая нота, и довольно сильная.

Бывало, едешь на велосипеде с десятком килограмов в рюкзаке, и думаешь на проезжающие машины: Ага, вам хорошо, вы там в машинах сидите! А потом вдруг опомнишься: дядька, проснись, дорого бы ты дал год назад, чтобы прокатиться на велосипеде по жаре вверх в горку с рюкзаком за спиной – в Америке!? Уж не говоря о том, что о велосипеде ты с детства мечтал, и ни разу за всю жизнь у тебя – своего – не было! Опомнись =) Горка – ещё три столба – и кончится, а жизнь – она вот уже – есть. И горка пройдёт, и жара минет, а жизнь-то твоя – уже продолжается! Ты уже живёшь, рождаешься в вечность. Запомни эту горку – её тоже нужно взять с собой в вечность, не забудь её здесь, впопыхах, зазевавшись на якобы зачем-то кому-то нужные машины. Вон мужик чёрный тебе с крылечка рукой машет, улыбается. Наверное у тебя лицо глупое, когда в горку педали крутишь. Улыбнись хотя бы в ответ!
dwennimmen

Испытание веры

Однажды мы с женой в очередной раз спорили о том, благ ли Господь, и всесилен ли Он, раз уж Он сотворил этот мир, в котором, очевидно, так много необъяснимой, ненужной, и при этом спонтанной жестокости (не такой даже, которая причастна к моральному выбору, а жестокости беспричинной, вроде мучительного рождения каких-нибудь бедных больных детей).

Я ответил так примерно:

Вот представь, что я (муж) поехал в командировку, недели этак на две. Потом вернулся, приехал, сказал "Ах, как я устал, мы очень напряжённо работали" – и пошёл, допустим, мыться, или спать. А ты решила постирать мою рубашку, и вдруг в кармане нашла пустой пакетик из-под презерватива.

И вот это и есть – испытание веры. По всей логике, по всей очевидности, совершенно понятно, как в такой ситуации нужно действовать (собирать вещи и уходить к маме). Но любовь и вера – что в сущности одно и то же – предполагают совсем другую реакцию. Даже мысли другие. "Вот интересно, откуда у мужа в кармане этот пакетик – наверняка здесь какая-то немыслимая, может быть смешная, а может быть и грустная история! И с кем, интересно, она случилось – с кем-то из его коллег, или просто со случайным хорошим человеком? Вот сейчас он выйдет из ванной (проснётся) – и всё расскажет!"

Это странно, но это так. Вера в другого человека испытывается именно такими нелепыми ситуациями (в сущности, все комедии положений основаны на этом). Есть убеждения, есть какие-то помалу выстраданные всей жизнью принципы, а есть гротескные ситуации, которые эти принципы, казалось бы, с грохотом опровергают. И выбор – идти ли за "общим принципом", или за "ярким контрпримером" – это и есть выбор веры. Его нельзя особо логически аргументировать, он всегда по сути своей слегка абсурден. Но если мы верим Господу (не В Бога, а Богу), то после войны, эпидемии, потери, мы сядем, руки на колени, на своём пепелище, и терпеливо дождёмся, когда Он выйдет из ванной, и всё объяснит.